Он беспомощно огляделся, сел на шаткий стул и, не понимая, что делать, в бессилии спросил:

– Может, все-таки в больницу, а, Люба? Ну, хоть как-то…

Она отчаянно замахала руками.

В те дни, отправив Асю в хижину, он ночевал в хозяйском доме.

Любка пила десять дней. На одиннадцатый, когда он открыл очередную поллитровку, сказала:

– Все, Ваня. Не надо. Теперь я… сама.

Он помог ей подняться, дотащил до дощатой будочки с душем, откуда она вышла спустя полчаса, налил тарелку густых горячих щей:

– Ешь, Люба. Ешь. Стразу станет полегче.

Он смотрел на нее, все еще опухшую, с отекшими веками, с мокрыми, раскиданными по плечам роскошными, блестящими волосами, смотрел на ее пухлые, гладкие, смуглые плечи и снова ничего не понимал.

Откуда у этой красивой и ладной женщины такая невыносимая, нечеловеческая боль и тоска?

Он видел, с какой болью, страданием и надеждой смотрит на нее Ася:

– Все? Все закончилось? Ну наконец-то!

Через два дня Любка, свежая и красивая, с гордо поднятой головой, прошла мимо него, коротко бросив:

– Я на работу.

Она пришла к нему через три дня. Ночью, когда он беспробудно спал, с трудом приходя в себя от усталости и кошмара последних дней.

Он услышал ее шаги, уловил ее запах: мыла и каких-то дешевых, невыносимо сладких духов. И давно позабытый запах женщины.

Он вздрогнул, не решаясь открыть глаза и обнаружить себя, мучительно думая, что ему делать. Сердце стучало как бешеное.

– Не прогоняй меня, – хрипло сказала она. – Прошу тебя, не прогоняй.

Иван чуть отодвинулся к стене, и Любка легла рядом – дрожащая, горячая, гладкая. Чужая. И – своя.

Утром ее рядом не было. Он услышал тянущиеся со двора знакомые запахи – пригорелой каши и сбежавшего молока.

И знакомые окрики:

– Аська! Где ты, зараза? Иди накрывай! Что я тебе, служанка?

Он долго не выходил из хижины, и мысли бестолково толкались и бились, как мухи о стекло. «Наверное, надо искать комнату, – подумал он, – потому что мне это точно не нужно. Но как лениво и как не хочется! И Ася… Не хочется с ней расставаться. Но, наверное, по-другому никак не получится, жизнь снова расставляла ловушку».

За завтраком было все по-прежнему, никаких изменений.

Любка ворчала, покрикивала на мать и на дочь, заваривала чай, ругалась на плиту:

– Опять все горит, зараза!

Гнала Асю за хлебом:

– Куда смотришь? Твоя обязанность.

Я все должна помнить и напоминать?

Тыкала матери на гору нестираного белья:

– Живешь тут на халяву, совсем совесть потеряла.

Бабка шамкала черствой горбушкой и лениво отбрехивалась:

– Ага, сама шибко устала водку хлебать! Вот сама и стирай.

Любка присела на край стола и, поплевывая в коробочку с тушью, принялась жирно красить ресницы – собиралась на работу. Но на Ивана не смотрела – спасибо и на этом.

Жизнь снова вошла в свое русло.