В тот день, когда он впервые увидел ее, он был одинок, и она тоже была одинока, и они оказались в одном и том же месте. Он вспоминает, как она стояла позади него в книжном магазине. Как они шли домой, держась за руки, а затем он буквально парил по квартире, пока готовил ей ужин. И теперь они никогда больше не будут одиноки на той же улице, в том же магазине, в любой квартире. Прошло несколько месяцев, и вот они так же хорошо знакомы друг с другом, как и со своим собственным отражением.

Он ненавидит себя за то, что дал ей пощечину, напугал ее. Он не хочет поступать так опять.

И не может притвориться, что все произошло случайно: он дважды ударил ее, хорошенько подумав, прежде чем дать каждую из этих пощечин. И с какой стати она решила, что ее мать чем-то отличается от его матери? Не поедет она никуда и не станет искать ее.

Когда он просыпается ночью, первая мысль, которая приходит ему на ум: рядом с ним спит Клэр. А что будет дальше? Ситуация не из приятных. К тому же неудобная. Когда он находится не дома и ее нет поблизости, он представляет, что она рядом с ним. Что бы она сказала о странном наряде этого человека в поезде? Какой сыр она выберет в гастрономе — твердый или мягкий? В школе он ловит себя на том, что говорит о ней слишком часто.

«Когда же ты познакомишь нас со своей таинственной Клэр?» — спрашивают коллеги. Что она о них подумает? А они о ней? Ее постоянное присутствие в квартире изматывает. Тоска по ней, когда они расстаются, изматывает еще сильнее.

Но он жалеет, что ударил ее. Хотя было так чертовски приятно заставить ее понять, но обычно он не такой. Не стоит даже в мыслях допускать такой поступок: это была ошибка.

Ей не нужно бояться его. Он сделал все возможное, чтобы они оба знали, чего ожидать от наступившего дня. И самое прекрасное в этой ситуации — каждый из них знает свое место."

"Он встает, и она снова засыпает. Он принимает душ, а она лежит с закрытыми глазами, наслаждаясь нагретыми простынями, зная, что сегодня у нее нет никаких дел и нет причин вставать. По мере того как пробуждается ее тело, она вытаскивает себя из-под простыней. Иногда по утрам присоединяется к нему в душе, иногда — нет. Он делает ее фотографию и уходит. А потом начинается ожидание.

Она переходит из комнаты в комнату, пытаясь поспеть движение солнца, наступая на солнечные «лужицы» и надеясь увидеть, как что-то меняется. Она берет вчерашнюю фотографию и прикрепляет ее к стене. Вырезает буквы из газеты и складывает из них английские слова. Достает аккордеон, растягивает и сжимает мехи, заставляя его издавать скорее шум, чем мелодию, скорбные вопли, вполне соответствующие ее настроению. Она играет для комнатного растения и телевизионной башни. И никогда не играет для Энди.