В мешковатой чуть засаленной одежде.

И не скажешь, что этот человек здесь один из самых богатых. И что держит бойцовский клуб.

Самый известный в этих проклятых местах.

Не просто держит.

Каждый из бойцов принадлежит ему. В прямом смысле слова."

"Они рабы. Видел их мельком, как тренировались у соседнеего дома.

Настоящие рабы в ошейниках. Ненавидящие своих собратьев. Ненавидящие так, что готовы им рвать глотки зубами. Голыми руками раздирать.

Их стегают плетьми и оставляют без еды и питья. Иногда провинившихся зашвыривают на пару дней в пустыню.

За любую провинность.

За то, что посмели поднять глаза на прислужника хозяина, который наблюдает за их драками. Или не замолчали вовремя, опустив глаза, когда он прошел мимо.

Одному, я слышал, выкололи глаза только за то, что он посмел вскинуть их на Анию, дочь хозяина. А после выбросили в пустыню подыхать.

Псы. Просто псы, иначе и не скажешь!

Это кем надо быть, чтобы позволить надеть на себя ошейник и стегать плетьми? И вместо того, чтобы выдрать сердце голыми руками из Анхеля и его надсмотрщиков, ненавидеть тех, кто с ними вмете ползает в этом же дерьме! Ненавидеть и рвать на части в угоду хозяину! В обмен на то, что не изобьют, дадут напиться и пожрать!

А бои?

Почти каждый из них до последнего издыхания противника. Насмерть.

За это победившему даже шалаву могут на ночь привести.

Я зверь? Я дьявол? Так про меня говорили.

Нет.

Это они. Эти существа в глазами, в которых кроме страха и ненависти ни хрена больше нет, давно перестали быть людьми! Даже крысами их не назовешь!

Падаль. Ничтожества. Меньше тех стервятников, что питаются вздувшимися на солнце трупами в пустыне.

Толпа. Стадо. Что угодно. Только не люди.

Все они такие. Стонут и терпят. Ненавидят, но только исподтишка. А сами глаза опускают и ссуться от страха сказать хоть слово хозяину. Рвут на части других, лишь бы ему угодить.

А что в том хозяине?

Метра два роста. Вонь изо рта из-за гнилых зубов. И такие же наверняка гнилые кости, если их попробовать на прочность. Даже хрустеть не станут, я уверен. Как куча дерьма просто осядут вязким пятном вниз.

— Это похвально, — подходит ко мне почти вплотную, жадно сверкая черными алчными глазенками.

— Хвали своих щенят, — усмехаюсь. Поднимая новое тяжелое бревно.

Больше особо тренироваться здесь не на чем. Но меня пока устраивает таскать необработанные толстые стволы высоких деревьев. Где они только их берут? Здесь я ничего. Кроме соседних домов, принадлежащих тому же Анхелю и песка пока не видел.

Я поднялся на следующий день.

Анхель уехал по делам своим каким-то.

Ания почти выла, цепляясь за мои бедра. Обхватывала и повисала, пытаясь вернуть обратно в постель. Слезами брызгала на мою кожу, рыдая и причитая, что не для того меня выхаживала, чтобы я себя угробил.