И, блядь, не могу.

Не могу пойти против ее воли. Против ее тихой просьбы!

Пока. Пока не могу!

Но если это продлится еще больше часа!

Плевать мне будет на все обещания!

Блядь.

Это же самый настоящий ад!

Ее крики будут звенеть у меня в ушах до конца моих дней! Самым страшным кошмаром!

— Ты должен подождать за дверью. Так делают все мужчины, — лихорадочно шепчет, еще сильнее сжимая мою руку.

— Ты не должен этого видеть и быть здесь! Бадрид! У тебя же миллион дел!

— Дел, — цежу сквозь зубы, еле сдерживаясь, чтобы не придушить очередное светило. Которое приходит на смену прежнему.

— Каких еще дел, Мари? Разве есть дела важнее, чем ты?

— Мужчины не должны этого видеть!

Беспомощно шепчет, и снова кричит.

Кричит, мать его. От боли!

Что там делает этот новый коновал?

Я таки реально. Оторву ему сейчас голову!

Но…

Это что еще за писк? Ооооооо…..

— Мальчик. У вас мальчик, — сообщает эта бесчувственная машина в белом халате.

— Такой боевой. Сразу видно. Будет большим человеком. Вон, как о себе заявил.

Точно. Заявил. Так, что уши заложило!

Но я не отрываюсь от Мари.

Склоняюсь над ней, повалившейся на подушку.

Утираю градом текущий пот с лица.

— Мари. Девочка моя!

Покрываю поцелуями ее мокрое лицо.

Блядь.

У самого руки трясутся!

Как она это пережила!

Я б жизнь отдал, только бы избавить ее от этого ада!

— Бадриииид! Где он? Дай мне его! Прошу!

Шепчет, а у самой сил ведь совсем не осталось!

А я уже готов нашлепать по попе того, кто там так громко орет за моей спиной!

— Тебе надо отдохнуть, — шепчу, а внутри до сих пор все дрожит.

Откуда в ней столько силы? В такой хрупкой?

Блядь.

Ни за что не позволю ей пройти этот кошмар еще раз!

Яйца себе узлом завяжу и буду терпеть!

Потому что средства могут и не сработать!

— Прости меня, девочка, — шепчу, нежно гладя ее лицо. — Прости за этот ад!

— Ты что?

Шепчет и улыбается. Неземной какой-то запредельной улыбкой.

— Где он? Где наш малыш? Почему мне его не дают? С ним что-то не так?

Цепляется руками за мои пальцы.

— Тебе отдохнуть надо, — понимаю, что еле ворочаю языком. А в горло будто стекла битого насыпали. — Им врачи займуться. Няньки там. Есть кому!

— Бадрид Каримович. Ваш сын.

Мне протягивают этот кричащий сверток, который умудрился устроить тут самую настоящую глобальную катастрофу.

— Ну? Ты чего? Робеешь?

Мари улыбается. Расцветает. Светится вся, глядя на сморщенного маленького гнома.

— Я? С чего это? Я бы…

Черт!

Принимаю на руки теплый комочек.

Смотрю в глаза, и….

Пропадаю. Намертво пропадаю. Забываю дышать.

Осторожно трогаю крохотные ручки.

— Наш… Сын…

Хрипло выдыхаю, впиваясь в черные, как маленькие угольки, глаза.

А внутри все разрывается на части.

И что-то такое начинает печь в глазах.

Надо же. Кроха такая. А уже под кожей. Сразу.