Я до сих пор помню Эдди Трента, который продавал все свое казенное барахло на крытом рынке Кейсонга, чтобы купить яйца, орехи, яблоки или несколько баночек консервированной солонины из Австралии. Он был из тех, кто сломался. Еще был один, бывший десантник, по имени Доджельд. Он влюбился в местную шлюху, которую все звали Чернушка, и которая оказывала услуги всей роте. Она ничем не отличалась от остальных корейских шлюх, но Доджельд захотел жениться именно на ней. Одним прекрасным утром он привел ее, держа за руку, к старшему офицеру и сказал: «Сэр, мы с этой девушкой решили пожениться». Его отправили первым же кораблем домой по состоянию здоровья, и последнее, что я о нем слышал — что его заперли в психушке. Он оказался слабаком.

Я могу рассказать еще кучу таких историй. О Моргане, который умудрился подцепить новую и неизлечимую форму сифилиса, невзирая на все предосторожности, от девчонки, которая, как он клялся, была девственницей. Или о Беркенхорсте, который задрых на страже, на заставе. Красные нашли его и убили. Потом они кастрировали его и засунули яйца ему в рот. Или о Муччио, который всегда курил, когда дежурил у порохового склада, и однажды взлетел на воздух.

Все они оказались слабыми. Они не сумели выплыть и утонули. Потерянные люди, потерянные возможности. Корея делает из тебя человека или ломает тебя.

Но вернемся к истории, как я совершил свое первое убийство. Это случилось ночью, в середине февраля, когда стоял зверский мороз. Я охранял контрольно-пропускной пункт номер двенадцать, сидел в маленьком домике возле грязной дороги. В пятидесяти ярдах впереди находился разрушенный мост, который отмечал нашу границу на тридцать восьмой параллели. Мы должны были проверять шныряющих туда-сюда фермеров и допрашивать немногочисленных японских эмигрантов, которые пробирались на юг из Манчжурии и Северной Кореи.

В ту ночь со мной на посту был Томми Гаррисон. Мы сидели на деревянных скамьях, нос к носу, а между нами теплилась печурка. Томми писал письмо своей девушке, а я листал юмористическую книжку. Все было спокойно. Красные не казали носа со своей стороны уже две недели.

Внезапно послышался ружейный огонь. Пуля пробила стену нашего домика в двух футах надо мной и просвистела в нескольких дюймах от головы Томми.

Я сразу же упал на пол. Томми глядел на меня, открыв рот.

— Ложись! — заорал я.

Он рухнул на пол. Еще пара пуль пронизала наше укрытие. Я схватил винтовку и разбил лампу.

— Господи, — сказал Томми, — господи, боже мой! Деннисон, что это? Началась война? Что нам теперь делать?

— Спокойно, — ответил я. Растянувшись на полу, я подтащил полевой телефон. Глухо! Позже я обнаружил, что линию перерезали.

— Что нам теперь делать? — спросил Томми.

— Выбираться из этой развалюхи, — сказал я.