Он у нас, можно сказать, неуловимый!

Торнтон вежливо улыбнулся, хотя понятия не имел, о чем говорит генерал.

— Да-да, — продолжал Мендоса, обращаясь к нему, — вам не следует обманываться на его счет. О, наш старый добрый мистер Дэйн! Больше всего на свете он любит надевать на себя этакую англосаксонскую маску — спокойствие, вежливость, осторожность. Но под этой неприметной внешностью скрывается пламенная натура, как у истинного латиноамериканца. Вы еще не заметили этого, мистер Торнтон? Вы не заметили, что мистер Дэйн выполняет свою работу — к чем бы она ни заключалась — в столь неподражаемом стиле. с присущим только ему чутьем и размахом?

— Ваш собственный стиль столь же неподражаем, генерал, — заметил Дэйн.

— Ах, — вздохнул Мендоса с наигранной печалью, — я слишком много говорю. Но чего ожидать от уже немолодого эмигранта? Чего ожидать от латиноамериканца, склонного к пространным рассуждениям? И когда ты уже не можешь много делать, остается только много говорить.

Мендоса действительно говорил много; но это многословие не меняло выражения его немигающих кошачьих глазок. Этот полнеющий человек в вечернем фраке сохранял военную выправку. У Торнтона сложилось впечатление, что Мендосе нравится болтать ерунду. Он тщательно культивировал эту клоунскую маску, так же, как Дэйн — свой образ осмотрительного человека.

После вина Мендоса попросил разрешения заказать для них ужин. Они с Дэйном продолжали беседовать. Торнтон решил, что эти двое некогда были близкими друзьями. И происходило это явно в Южной Америке.

— А теперь вы в Майами, — сказал Мендоса. — Можно ли надеяться, что вы задержитесь здесь подольше?

— Зависит от обстоятельств, — ответил Дэйн. — Возможно, что дело вскоре будет завершено. Тогда я должен буду отбыть.

— Это будет печально. Я еще даже не показал вам свой дом. Это чрезвычайно уютное обиталище.

— Уверен в этом, — отозвался Дэйн. — Я хотел бы когда-нибудь взглянуть на него.

— Вам и вашему другу у меня дома всегда рады. В любое время, когда вам позволят обязанности агента ЦРУ.

— Сейчас я работаю на Департамент финансов, — поправил Дэйн.

— Конечно. Я и забыл, насколько вы непоседливы.

— В этом мы схожи.

Мендоса расхохотался.

— Я больше не непоседлив. Поверьте мне, мистер Дэйн, то, что я делал в юности, как будто бы совершал совсем другой человек. Войны и завоевания — иллюзия; куда более ценны покой и ясность. Я испросил американского гражданства.

— Знаю, — кивнул Дэйн.

— Мое единственное желание — остаться здесь и мирно заведовать этим маленьким рестораном. Непоседливость — это болезнь, которую излечивают годы.

— Я не ждал услышать подобное от вас, генерал, — сказал Дэйн. — Несколько лет назад…

— Это были тревожные времена, — поспешно прервал его Мендоса.