Это только его дружинницы; и если будет надо, он сам сходит с ними в баню и посмотрит, что там отрастает и как. Но кроме шуток, воительницы Александра Ярославича на тренировках были не только обмундированы как положено, но зачастую находились в полной защитной экипировке – при кирасе, шлеме, поножах и наручах. Какая уж тут эротика? Тем более что даже не достигшие полной зрелости бойцовые лилитки гораздо сильнее большинства местных мужчин. Когда приходит их очередь тренироваться, то с военной точки зрения это уже не является полным безобразием, а в рамках местной военной науки, скорее, даже наоборот. И ничего, что тяжело и жарко в учении, зато в настоящем бою будет куда легче – вот и машут обливающиеся потом девки мечами под мысленные команды князя, выполняющего такие же упражнения. У них скоро первый выход – можно сказать, премьера – ибо на приближающемся княжьем саммите именно они будут составлять внутреннюю или ближнюю охрану новгородского и владимирского князя Александра Ярославича. Это даже не сражение, это еще важнее, потому что в случае необходимости именно Верным придется закрывать патрона своим телом. Бойцы внутренней охраны предназначены только для этого.

27 января 1238 Р.Х. день сорок шестой. Утро. Рязань, княжий съезд.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, Великий князь Артанский.

День открытия княжьего съезда был ясным, морозным и почти безветренным. В воздухе с граем носились стаи ворон, премного обиженных тем, что обещанная война кончилась слишком быстро, оставив после себя слишком мало свободно валяющихся трупов, которые можно было бы не спеша и со вкусом обклевывать. А те трупы, которые все же появились, жадные и подлые двуногие спрятали от несчастных пернатых, закопав в промерзшую землю. Только кое-где на лесных тропах были разбросаны тела тех монгол, которые пали в мелких стычках и которые никто и не думал хоронить. Но по сравнению с тем, на что рассчитывала воронья братия, все это были сущие крохи, к тому же сопряженные с риском попасться в зубы хитрой лисе или голодному волку. Поэтому мечущиеся между верхушками деревьев и крышами домов шумливые стаи можно было считать некоей формой акции протеста.

Горожане, по большей части уже вернувшиеся в свои дома (у кого они уцелели), поглядывали на воронье сборище с раздражением, понимая, из-за чего возмущаются птицы, и между делом не упускали возможности запустить в зазевавшуюся ворону камнем или заледеневшим снежком. Мол, хоть опасность и бысть велика, но кончилось-то все хорошо, чего уж говорить. А эти все каркают и каркают, будто злятся на то, что не досталось им сладкого человечьего мяса.