Пуля куснула его в ногу, но он все же сделал эти два шага и упал.

Оперативники втащили их за спасительные деревья. Серебровский потерял сознание, но был еще жив, только дышал прерывисто и тяжело. Мишка разорвал его набухшую кровью гимнастерку и начал бинтовать простреленную грудь.

Никитин сидел на земле, зло матерясь, рассматривал раненую ногу.

— Ну, — повернул он к Самохину выцветшее от боли лицо, — ты теперь начальник, что делать будем?

— Брать их будем, — жестко ответил Самохин.

— Иди бери, — выругался Никитин, — они тебя как раз дожидаются: где этот капитан Самохин, который нас брать будет?

Подбежал командир взвода.

— Ну что у вас?

— А ничего, — так же зло ответил Никитин, — чай пить собираемся.

— У них три МГ[66], капитан, — сказал взводный. — Так просто их не взять.

— Значит, так, Самохин. — Костров положил автомат. — Гранаты есть? — повернулся он к взводному.

Лейтенант утвердительно кивнул головой.

— Прорвусь к дому, а вы меня огнем прикроете. Только патронов не жалейте.

— Ты что? — выдавил Никитин. — Жить надоело?

— Миша, — начал Самохин.

— Все, — сказал Мишка, — среди вас я один фронтовик, у нас такое бывало.

Значит, мне и идти... Так где гранаты, лейтенант?

— Сидорчук! — крикнул Кононов. — Неси гранаты.

Младший сержант, первый номер пулеметного расчета, опасливо косясь в сторону хутора, принес вещевой мешок. Мишка развязал шнурок, стягивающий горловину, сунул руку и вытащил тяжелую противотанковую гранату.

— Годится.

Он опять сунул руку и вытянул «лимонку».

— Куда столько-то? — спросил Сидорчук.

— Надо так, понял? Значит, слушай меня, — Мишка взял его за отвороты ватника, — запомни, что я скажу, как «Отче наш». Бей по чердаку, не давай этому, с пулеметом, высунуться.

— Я еще один расчет пришлю и пяток автоматчиков, — сказал Кононов.

— Дело. Пусть они огонь на окнах сосредоточат.

Через полчаса все было готово. Пробившийся сквозь грязь «виллис» забрал Серебровского и Никитина, пришло обещанное подкрепление.

— Ну Мишка! — Самохин хлопнул его по плечу.

— Моя сдача, — Костров сунул запал в гранату, — давайте.

Вот они, проклятые десять метров. Ну чуть больше. Да как же проскочить их? Ничего, он проскочит. Он не умрет в самом конце войны от пули этих гадов. Просто не может умереть.

Зря, что ли, прополз он на брюхе бесконечный путь от Москвы до Будапешта? Нет, не умрет. И от мыслей этих пришла к Мишке великая злость. Она овладела всем его существом. И в ней без остатка растворились нерешительность и страх. Теперь в нем жили эти несколько метров, иссеченные пулями наличники окна и тяжесть гранаты.

— Давай! — крикнул Мишка.

За его спиной загрохотали очереди, посыпались выбитые пулями щепки.

— Эх, — он скрипнул зубами и кинул вперед сразу ставшее невесомым тело. Рывок! Земля! Теплая, пахнущая.