«Покоренный Эльбрус увенчал падение Кавказа!» Обман зрения у Геббельса, что ли? Вот он — Кавказ — стоит стеной до самого неба, а танки Клейста — главная ударная сила — до сих пор утюжат Кубанскую, Кумскую и Сальскую степи…

Но непривычная геббельсовская «большая ложь» беспокоила Хейниша — мысли о берлинских победных воплях были побочными. Просто сияющий Эльбрус словно глумился над пришлыми чужеземцами, по — прежнему, как и раньше, удерживая на своих одетых льдом плечах могучие крылья всей горной гряды Кавказа. Даже в самый сильный цейсовский бинокль не разглядишь на нем двух вражеских альпийских флажков…

Угнетало другое.

Ломалась карьера, так превосходно начатая в генерал — губернаторстве Польши три года тому назад, — вот что леденило душу. Ведь еще совсем недавно в Белоруссии его обвиняли в мягкотелости: «Партизаны пускают под откос военные эшелоны, уничтожают гарнизоны, охотятся за штабными и связными офицерами… И все это у вас под носом, Хейниш! Уж не захотелось ли вам на Восточный фронт?» Это было последнее предупреждение, так как в тот же день он получил распоряжение о своем новом служебном назначении. «Пули и виселицы! — свирепо решил Хейниш, когда ехал сюда. — Пули и виселицы!»

И вот на тебе. Его здесь — мыслимое ли дело! — укоряли за публичный расстрел каких–то там тридцати непригодных к труду на предприятиях фатерлянда стариков, базарных торговок и подростков, попавших под руку старательному гауптману Функелю по время облавы на рынке. Непостижимо! Теперь он радовался, что сдержался и не наорал на прилизанного Михальского с его «инструкционной» осторожностью. А если бы расстреляли сто заложников, как поначалу думалось?.

.

Вчера Хейниш встретился с благожелательными коллегами — двумя Куртами — начальником зондеркоманды СС 10А Куртом Кристманом и его преданным заместителем Куртом Тримборном. Попивая коньяк марки «Только для немцев» и небрежно стряхивая сигаретный пепел прямо на влажные кусочки льда, которыми были обложены в блестящих ведерцах бутылки шампанского, Курт Кристман любезно сообщил:

— У меня уже в печенках сидят пейзажи с ломаной линией льда.

— Не трогай только Эльбрус! — хохотал второй Курт, указывая на серебряные головки бутылок со специфически толстым зеленым стеклом.

 — Мы этот алкогольный вулкан еще откупорим…

В зашторенном на ночь и поэтому душном зале густо плавал сигаретный дым, обвивая пальмовые листья, гудел неразборчивый незатихающий гомон, сквозь который с эстрады долетало писклявое и сентиментальное пение безголосой, импортированной из фатерлянда певички:

О, танненбаум, о, танненбаум, Ви грюн зинд дайне цвайге![4]

— Пули и виселицы! — высказал свое кредо и грохнул кулаком по столу Хейниш.