Поначалу мне приходилось бороться с тошнотой, глядя, как блестящие кишки вываливаются из рассеченных ровным разрезом животов лошадей и верблюдов, как шкура, подрезаемая ловкими движениями, отделяется от красной плоти, как отрезанные лошадиные головы скалятся и глядят мертвыми глазами...

В воздухе густо пахло кровью. В небе парили стервятники... Рядом с нами как равные с равными трудились даже жены самых важных местных начальников, и при этом никто не роптал. Все старались в полную силу. Все были исполнены осознанием важности своего дела и работали молча и сосредоточенно.

И тут я впервые невольно восхитилась вождями этого народа. Они могли оставить эти трупы, ничего с ними не делать - и их бы склевали стервятники, а остальное догнило бы в этом поле. Но они решили, что все это не должно достаться птицам, не должно сгнить и пропасть - потому-то на эту работу подняли всех, кого только можно. Такая хозяйственность была мне по сердцу. И то, что нас использовали в качестве рабочей силы для столь неприятной и тяжелой работы, было необходимостью, продиктованной заботой обо всех остальных людях, включая и нас самих.

Мясо, которое мы спасаем сегодня, уже завтра станет нашей едой.

Другие люди, в основном мужчины, в это время разоблачали тела убитых врагов, снимали кольчуги, панцири и одежды, и складывали нагие тела в штабель, будто дрова. Они охапками таскали на повозки сабли и копья, и все это тоже увозили на территорию поселения. Глядя на это, я вновь восхитилась вождями. Они смогли защитить свое маленькое государство, победив превосходящего противника! Значит, они чрезвычайно умны, отважны и дальновидны. При этом они суровы и беспощадны к врагам.

Страшно подумать, что было бы, дай они хоть малейшую слабину...

А ведь дикари, напавшие на наше поселение, наверняка были уверены, что без труда одержат победу... и при таком исходе нас не ждало бы ничего хорошего. Дикие и неистовые, они принялись бы творить чудовищные зверства, как делали это когда-то воинственные индейцы, разоряя поселения белых поселенцев... Что было бы тогда с нами? Думая об этом, я всякий раз ощущала леденящий озноб. И непроизвольно в моем сердце возникала признательность к вождям этого места. Странно это было: еще совсем недавно я ненавидела их и возмущалась, что они попрали все человеческие устои, но теперь благодарность переполняла меня.

Дикари понимают цивилизованных людей, только если те разговаривают с ними на языке ружей и пушек.

Не знаю, осознавали ли все это остальные «глиномесительницы», включая и леди, и простолюдинок (их русские почему-то называли диссидентками, то есть отщепенками), но, судя по их молчаливой углубленности в себя, в их мозгах тоже происходила определенная работа, если, конечно, у них есть мозги.