– Какой была твоя жизнь? Нормальная жизнь. До того, как ты попала к нам. До того, как я… как мы… То есть… Что тебе нравилось? О чём ты мечтала? Ведь были мечты? У всех они должны быть. Наверное. Я не знаю. У меня не было. Но люди всегда говорят о мечтах. О чём ты мечтала, принцесса?

– Уехать в Нью-Йорк, поступить в балетную академию, потом устроиться в балетную труппу. Мечтала танцевать на большой сцене, – вожу пальчиком по его груди. – Знаешь, когда я танцевала, остальной мир переставал существовать. Меня будто уносило куда-то. Я была счастлива. Но я и сейчас счастлива. С тобой.

– И ты больше не сбежишь?

– Нет.

– А если я сделаю что-то? Чёрт, принцесса, я ведь могу.

– Я не боюсь тебя. Больше нет.

– А стоило бы.

– Ну, это мне решать.

Он обнимает меня с таким трепетом, будто боится, что я растворюсь в воздухе.

– Расскажи ещё. Что-то хорошее. Расскажи.

– Я обожала Рождество. Особенно сочельник. Днём мы с мамой пекли печенье и готовили праздничный ужин. Майкл с папой в этот день ездили за ёлкой. У нас всегда была самая красивая ёлка. Украшали все вместе. Это было так весело. Мы дурачились, прикалывались друг над другом. День проходил в предпраздничной суете. Было круто. А вечером мы садились за стол, – улыбаюсь. – Прям помню этот аромат. Всё было так вкусно. Моя мама отлично готовила. Мы смотрели праздничные фильмы. Так хорошо было, весело. Любовь вокруг. Мама смеялась, когда папа лез к ней с поцелуями, а мы с Майклом радовались. Родители были так счастливы. Они любили друг друга.

– Любовь, – еле слышно произносит Дерек.

– Да, она. А ещё эта атмосфера праздника и уюта в доме. Мы жили бедно, но мы были счастливой семьёй. Были, когда мама была жива, а потом всё пошло наперекосяк. Майкл… Не знаю, что случилось. Зачем он… Почему стал таким. Я не понимаю.

– Так бывает, принцесса. И мне жаль, что Эд убил его.

– Ты и сам хотел это сделать.

– На самом деле мне было плевать, что с ним будет. Майкла мне не жаль. Мёртвым уже всё равно. Но тебе было очень больно, я видел. И мне тогда совсем не хотелось делать тебе ещё хуже.

– Ты всегда так просто говоришь об убийствах. Неужели чужая жизнь для тебя совсем ничего не значит?

– Не знаю, Нора. Правда. Врать тебе я не хочу. А я совру, если скажу, что мне сложно убивать. Это не так. Конечно, меня волнуют жизни близких мне людей, но жизни тех, кого я не знаю, я могу забрать легко. Впервые я увидел смерть в шесть лет. Тогда я плакал. Но после стольких лет плакать уже глупо.

– Наверное. Спасибо за правду.

– Я снова всё испортил?

– Нет. Ты не открыл мне Америку. Я же видела, как ты убиваешь. Ты в эти минуты будто не человек, а машина для убийств.

– Чудовище, да, – он вздыхает. – Расскажи ещё. Что-нибудь хорошее.

Приподнимаюсь на локтях и смотрю ему в глаза.

– Хорошее, значит? Ладно.