Помрет она, помрет маленький, ты света не взвидишь, и два десятка человек горе познают, что в семье так случилось. Два мертвых и два десятка горюющих. Теперь поведет ее Иван в свой курень, и окажется, что мы не то видели, а она родит Иванова сына. И никто не помрет. Есть несчастный ты, а уже наш семья горевать не будет. Иванова и Марфушина семья тоже, они даже возрадуются. Марфуша – конечно, с неполным счастьем будет, ведь тебя у нее нет, а ты получше Ивана, но сын не только Ивана, но и ее, поэтому половинка счастья у нее тоже появится. Итого полтора несчастья, и никто не помрет.

Семейство наше в сильном выигрыше. Вот мое бабье понимание того, что должно быть. Тебе, конечно, может захотеться своего счастья, и ради этого ты можешь попробовать, можно ли лбом пробить ворота. Мне со стороны видно, что ворота крепче твоего лба, но не все видящие видят.

– Мама, а если Марфа за Ивана пойдет и тоже родами помрет?"

"– Будет горе для семей Марфы и Ивана. Но не для всех Лощилиных. А ты, Егорушка, получается, что горевать должен беспременно, хоть так, хоть эдак. Только в одном случае будешь горевать, что сам же и к смерти привел свою супругу, и не будет у тебя света в жизни, а так ты ее можешь на улице встретить, поздороваться и поговорить о том о сем.

Это не счастье, только лоскутик его, но это больше, чем над крестом плакать.

Это было тяжело осознать и проникнуться. А мама еще сказала, что девки, случается, когда их не за любимого выдают, своему милому могут девичье отдать, раз уж мужем им не станет. Вот этого творить совсем не надо, как бы ни хотелось. Марфушу тогда в семье зашпыняют, и нельзя сказать, что совсем зря.

А ей и так много слез пролить придется.

Мама как в воду глядела. На Покров в итоге каждый пошел в церковь с другим или другой. А потом и на службу. И хуторские бабы оказались правы с тем, что им приготовило будущее. Иван еще и с войны не вернулся. А он на кладбище не был скоро как семь лет. Страница книги жизни перевернулась, и дверь закрылась.

Им пока сказали, чтобы они поразмыслили над тем, кто что дальше хочет делать, и Егор попросил, чтобы его оставили на службе, если не такой, как здесь была, то другой. Если надо подучиться, то он готов на это.

Вообще четверо из шести членов группы были в состоянии оглушения: как? Отчего? Почему? Они ощущали, что что-то рухнуло, и, возможно, даже их жизнь. Товарищи по группе происходили из земель за границей и всерьез надеялись, что очень скоро польская власть свалится, и они смогут обнять своих родичей и жить с ними вместе не как Надяки второго сорта, а как жители Советской Белоруссии. Франц, правда, допускал, что, может, и Социалистической Литвы-Белоруссии, как это уже было.